Костромская (татарская) гончая
Костромская гончая - наиболее чистый потомок приведенных в Европейскую Россию татарами татарских гончих, происходящих от среднеазиатских, до сих пор сохранившихся в центральной части Китайской империи, между Монголией, Китаем, Тибетом и Индией. Эти татарские собаки легли в основание всех прочих русских и некоторых польских гончих, не проникая, однако, за пределы Литвы - границ татарского владычества. В свою очередь, они в силу климатических и иных условий подверглись некоторым изменениям, главным образом вследствие скрещиваний с туземными породами, аборигенами страны - северными лесными собаками волчьего типа, который сильно сказывается в общем складе костромичей.
Благодаря капитальным трудам Н. П. Кишенского и некоторым другим довольно отрывочным сведениям, в настоящее время имеется возможность дать поверхностный, но довольно верный очерк истории этой основной русской породы гончих и составить себе ясное представление о ее внешности, вообще ладах, а также полевых качествах и убедиться в том, что она с незначительными изменениями не только существует, но местами даже преобладает над породами англо-русских, польско-русских и англо-польских. Этим мы опять-таки обязаны Кишенскому, который заставил семнадцать лет назад вольных и невольных своих единомышленников обратить внимание на чисто русские расы, указал на различия между ними и между ними и гончими западной группы, короче говоря - дал путеводную нить охотникам, блуждавшим в темном лабиринте бесчисленных помесей, не знавших, чего им искать, на чем остановиться.
Что костромские гончие - гончие татарские, приведенные монголо-татарскими племенами, вторгнувшимися в Восточную Европу, можно считать вполне доказанным фактом. Это те самые собаки, которые выгоняли зверя на русских охотников с борзыми времен царя Василия Иоанновича, а может быть, и XIV столетия. Эти охотники несомненно заимствовали настоящую псовую охоту - травлю борзыми - от татар, приведших с собою настоящих гончих и борзых, которые заменили прежних "ловчих", "ловецких" собак северного лесного типа, представлявших по складу и назначению нечто среднее между борзой, гончей и лайкой.
Название "костромская", которое может породить некоторое сомнение в их татарском происхождении, объясняется тем, что начиная со времен Иоанна Грозного, переселившего князей и мурз покоренного царства Казанского в нынешние Костромскую и Ярославскую губернии, почти до конца прошлого столетия Ярославско-Костромское наместничество считалось центром татарских помещиков-охотников и татарских охотничьих собак - борзых и гончих*.
* (Костромские гончие назывались иногда и ярославскими, напр., у Левшина, Венцеславского. У Кювье и в "Русской фауне" 50-х годов Симашко псовая борзая тоже названа ярославскою.)
Что о костромских гончих не упоминается в самом старинном сочинении о русской псовой охоте немца фон Лессина, нет ничего удивительного, тем более что последний уделил гончим, подобно многим современным нам псовым охотникам, слишком мало внимания. Однако если бы Костромской край не славился борзыми и гончими, то царь Михаил Феодорович не послал бы в 1619 году в Галич, Чухлому, Солигалич, Парфеньев, Кологрив и на Унжу охотников с приказанием отбирать в тех местах собак борзых, гончих, меделянских и медведей*. Надо полагать, что борзых и гончих можно было бы найти и ближе к Москве, а не в глуши костромских лесов.
* (Кутепов. "Великокняж. охоты".)
Рис. 43. Костромская гончая ('Охотничий календарь')
Эта странная на первый взгляд экспедиция очень просто объясняется тем, что в Костромском крае, как хорошо было известно жившему там до воцарения Михаилу Феодоровичу, тем более родителю его патриарху Филарету, бывшему страстному охотнику (разумеется, псовому), у потомков татарских князей и мурз были самые лучшие, самые кровные охотничьи собаки, борзые и гончие. Эти потомки казанской аристократии, наделенные обширными вотчинами, большею частию уже приняли тогда христианство. Однако по присущей русским веротерпимости между ними было немало магометан, и полтораста лет позднее Екатерина Великая, найдя неудобным, чтобы магометане владели христианскими душами, издала указ, которым предлагалось помещикам-магометанам или креститься, или приписаться в мещане. Некоторые фанатики из мелкопоместных дворян не согласились изменить религии предков и были выселены из своих вотчин, главным образом в Кострому, где образовали т. н. Татарскую слободку. Эти бывшие дворяне довольно долго поддерживали сношения с своими именитыми крещеными родичами и сохраняли любовь к псовой охоте и гончим в особенности, охоте, которая вскоре по необходимости превратилась в промысел и торговлю гончими.
Но устные предания о костромских гончих и вообще псовой охоте не восходят далее середины прошлого столетия, а письменные свидетельства еще не извлечены на свет из пыли казенных и некоторых семейных архивов. Наибольшее значение должны иметь местные ярославские и костромские архивы и архив Императорской охоты, учреждения, основанного юным Петром II, страстным псовым охотником. Исследования хранящихся в них документов - дело близкого будущего и несомненно прольют много света на историю псовой охоты в России и породы в ней существовавшие.
Мы знаем также, что с давних времен существовал обычай бить челом и подводить царям и императорам лучших борзых и гончих и что многие старинные дворянские фамилии хранят грамоты царей Петра II и Елисаветы Петровны, коими изъявлялась высочайшая благодарность. Известно также, что еще цари Московского государства посылали в Западную Европу и Персию русских охотничьих собак и получали оттуда такие же подарки. Все подобные документы должны храниться в архивах министерства иностранных дел и Императорской охоты и, надо полагать, не ускользнут от внимания историка великокняжеских, царских и императорских охот полковника Н. И. Кутепова, уже печатающего вторую часть своего обширного труда.
Хотя слава татарских гончих и борзых восходит к началу XVII столетия, быть может, ко временам Великих князей*, однако можно положительно сказать, что костромские гончие вовсе не составляли самой распространенной породы даже в пределах Среднего Поволжья. Это объясняется тем, что чистокровные стаи были только у немногих именитых татарских семейств, очень ценивших свою породу охотничьих собак, никогда их не продававших и только изредка даривших своим близким и родным в знак особого расположения. Чисто русские бояре и дворяне до конца прошлого века охотились преимущественно, если не исключительно, с туземными породами гончих, образовавшимися от смешения собак северного волчьего типа с татарскими гончими - так наз. старинными русскими и крутогонными гончими. В рукописи Оболдуева, помещика Симбирской и Костромской губерний, написанной незадолго до пугачевщины и озаглавленной "О порятке в вотчине", говорится: "...то гончие ведутся по ту сторону Волги... у именитых татарских князей и дворян, мирзами именуемых... но одначе таперича из оных достаточно окрещены". Далее перечисляются фамилии, имевшие стаи; список этот невелик, и в нем не встречается ни одной чисто русской фамилии. Некоторые, говорит Н. П. Кишенский, которому принадлежит эта ссылка на Оболдуева, фанатически оберегали чистокровность своих гончих. "В семье моих родственников князей М-х (?) сохранялось предание, что их гончие - прямые и чистокровные потомки гончих царей казанских, а у одного из М-х, умершего в 50-х годах, хранилась грамота Петра II, в которой выражалась милостивая благодарность одному из предков М-х за присланных гончих".
* (...быть может, ко временам великих князей... - Главы русского государства назывались великими князьями с 15-го до середины 16-го в. (титул царя Иван IV Грозный принял в 1547 г.).)
Во второй половине прошлого столетия, по свидетельству Кишенского (писавшего со слов столетнего старика дворового, который участвовал в шайках Пугачева), особенно славились стаи богатого костромского и казанского помещика-татарина Арслан-Алей-князя (фамилия теперь переиначена). У князя было до 200 смычков в казанском и столько же в костромском имении, но обыкновенно работала стая в 50 смычков при 25 выжлятниках. Гончие были низковаты на ногах, длинны колодкой и страшно широкие, "седой" масти в больших светлых подпалах, белогрудые, с белыми концами гонов и большинство с "белыми ожерелками"; головы были очень длиннорылые, уши короткие. Это описание старика дворового было потом подтверждено Н. Кишенскому костромским помещиком А. И. З. (Зюзиным), который завел свою знаменитую стаю от гончих Арслан-Алея с небольшою прибавкою не менее кровных (?) мустафинских. По уверению "деда Исая", все гончие до одной гоняли даже не "завьялом" (заливом), а ревом и воем, "точно со всей стаи шкуры спущают", так что его первое время даже брала оторопь. С людьми были добродушны, домашнего скота не трогали. Главным образом брали с ними волков, но они замечательно гоняли и по зайцам; по первозимью с теми же стаями охотились на медведей и кололи их рогатинами, причем убивалось и калечилось много собак, даже людей. Большинство охотников с гончими были татары, а на медведей - только татары. Сам Арслан-Алей был большой любитель гона и обыкновенно садился в поле на коврах их выслушивать. Своих гончих князь дарил очень редко, например, одному тамбовскому старику знакомому, приславшему в подарок лошадей и пр., дал 15 смычков; брат деда по отцу Н. П. Кишенского выменял в 1798 году на 8 лошадей своего саратовского завода и 3 своры борзых - пять смычков. Из этого можно заключить, насколько ценились и какою известностью пользовались гончие татарского князя.
Вообще настоящие костромские гончие добывались с большим трудом и могли встречаться только у крупных псовых охотников, обращавших особенное внимание на гончих и голоса их. Но они в более или менее чистом виде были распространены повсеместно и доходили на запад до Смоленской и Тверской, на юг - до Орловской и Саратовской губерний, а на восток - до Башкирии. По свидетельству Я. Байкова*, в прошлом столетии у смоленского помещика Головина была псовая охота, перешедшая затем к герою Бородина генералу Ф. П. Уварову. В архиве смоленского имения покойного графа А. С. Уварова Байков нашел указание, что стаи гончих Головина ремонтировались из Костромской губернии и частию из охоты князей Куракиных; в Костромскую же губернию посылались еще в прошлом столетии люди с выжловками для вязки. Гончие, изображенные на виденных Байковым "рукодельных" портретах, были очевидно могучего и широкого склада, какой-то красно-серой масти, белогрудые и с белыми кончиками гонов**.
* ("Русск. охотник", 1891, стр. 373.)
** (Сохранились ли эти интересные рисунки, неизвестно. Граф И. А. Уваров говорил мне, что он вовсе не видал их и что они ему неизвестны.)
Что касается распространения костромских гончих на восток, то этот интересный вопрос до сих пор остается темным и открытым, а теперь уже трудно разрешимым. Всего логичнее заключить, что татарские гончие, хотя бы и не породистые, встречаются на юг и юго-восток от Казани, но на это не имеется почти никаких указаний. Тем более интересен факт, косвенно доказывающий восточное происхождение костромских гончих. "Охотясь с ружьем в Зауральской Башкирии летом 1876 года, - говорит Н. П. Данилов*, - я видел чистокровных (?) гончих типа так называемых костромских в такой местности, которая, например, втрое дальше от Костромы, чем Кострома от наших средних губерний. Правда, что я видел там только двух таких собак и одного вымеска, однако, во всяком случае, они попали туда не с нашей стороны: их владелец даже не знал, что есть на свете Костромская губерния"**.
* ("Русск. охотник",1891 г., стр. 292. )
** (Должен, однако, заметить, что я с 1868 по 1872 год ежегодно посещал Зауральскую Башкирию, даже жил много раз в центре ее, однако ни разу не видал там собак, похожих на гончих: у башкир я встречал только ловчих собак борзоватого склада, с большими стоячими ушами, довольно псовистых, как бы помесь лаек (вогульских) с киргизскими борзыми или даже выборзками. Эти собаки очень успешно ловили молчком молодых зайцев (беляков) и большею частью были белого окраса. Не имея права не доверять такому положительному указанию старого охотника, хотя и не знатока собачьих пород, указанию притом противоречащему моим собственным наблюдениям в той же местности, я не могу не обратиться к уфимским и оренбургским охотникам с просьбой сообщить более подробные сведения о башкирских гончих.)
Факт нахождения татарских гончих в Зауралье делает, таким образом, более вероятным предположение Н. Кишенского, что лайки, исправлявшие должность гончих в охоте (с борзыми и беркутами) киргизского старшины в Алтайских горах, описываемой в статье г. Батько "С Алтая"*, были настоящими гончими. "В общем облава располагалась так же, как и по зайцам... Участвовали тут и какие-то личности верхами и пешком, изображавшие как бы доезжачих и выжлятников, руководившие бегающими безо всякого видимого порядка лайками..." Мы знаем, что еще А. С. Хомяков упоминал, конечно имея на то основания, о желто-подпалой сибирской гончей. Во всяком случае, было бы весьма интересно знать от охотников Томской губернии, действительно ли все гончие, теперь не особенно редкие в Западной Сибири и с которыми они, по последним сведениям, так успешно охотятся на медведей, действительно российского, а не туземного происхождения.
* ("Прир. и охота", 1884 г., II. )
Как было сказано выше, очевидно, что костромские гончие были в прошлом столетии доступны лишь немногим русским псовым охотникам Средней России. Популярность, т. е. общеизвестность, этой породы начинается, вероятно, только в начале XIX века, когда обедневшие татары-мещане Костромской губернии начали заниматься торговлею гончими и наниматься в псари и доезжачие в большие псовые охоты центральных губерний. Около этого же времени встречается и первое печатное указание на костромскую породу.
Левшин в своей "Книге для охотников" отличает кроме французских, английских и германских "русских гончих, каковы костромские и ярославские, также курляндские бородастые... все сии отчасти составляют смешанную породу" (т. е. перемешались между собою). Из дальнейшего описания ладов "доброй гончей собаки" видно, что Левшин, хотя и говорит, что "из них (т. е. костромских и ярославских) бывают неублюдки (вымески) с английскими и французскими гончими, иногда с борзыми собаками", но что он имеет в виду польских гончих.
Во "Всеобщем домоводстве"* тот же автор говорит: "У нас в России известны три главные породы гончих: роду псового, имеющие шерсть густую и хвосты (по-охотничьи гоны) толстые и вислые, уши несколько вислые, но короткие, они росту среднего и известны под названием костромских. Рослые из оных неублюдки с легавыми или медиоланскими"**. Надо полагать, что под названием костромских Левшин разумел здесь помесь последних с лайкой или с лошими, так как костромичей, имеющих шерсть средней длины, все-таки нельзя назвать псовыми, т. е. псовистыми.
* (Ч. XII, стр. 24-28. )
** (Вторая порода - курляндские борудастые, третья - лошие гончие (см. выше).)
Первое печатное указание на происхождение и значение костромских гончих встречается у А. С. Хомякова, который в 1845 году ("Москвитянин" № 2-й) писал следующее: "Бесспорно, лучшею основою для стай Средней России будет служить костромская порода, соединяющая необычайное мастерство, привязчивость (т. е. вязкость) и верность чутья с отличными ногами. Может быть, многим охотникам неизвестно, что наша костромская порода тому еще лет 40 (т. е. в начале текущего столетия), как теперь, не знаю, особенно выкармливалась татарами в Нижегородской и Казанской губерниях и что она ведет свое начало от серой желто-подпалой гончей сибирской".
Рис. 44. Паратая костромская гончая ('Охотничий календарь')
Весьма возможно, что торговлею гончими занимались и не одни костромские татары, но промысел этот существовал почти до 50-х годов. Известно достоверно из свидетельств костромских старожилов, что татары держали целые стаи, конечно не на псарнях, а в закрытых крышею ямах наподобие овинных, наганивали эти стаи в больших лесах, а затем продавали великорусским помещикам, обыкновенно присылавшим за собаками или пьяниц доезжачих, или трезвых, но ничего не понимавших в гончих камердинеров. Н. П. Кишенский даже называет по именам главных костромских промышленников-собакоторговцев и весьма подробно и убедительно доказывает, почему чистокровные костромичи очень редко попадали к русским псовым охотникам: татары-доезжачие и псари помещичьих охот, а также разносчики, бродившие по всей России, приводили домой сбывочных гончих всяких пород, мешали их с нечистокровными местными и продавали за настоящих костромских. Отсюда такие разноречивые описания костромской гончей у старинных псовых охотников, очень редко понимавших в породах гончих.
Эта путаница в понятиях о костромской гончей завершилась, наконец, тем, что некоторые охотники начали отрицать ее самостоятельность как породы и производить ее от английской. Наполеон Реутт, дерзнувший поучать русских псовых охотников в своей "Псовой охоте" (II, 27), говорит: "У нас, в Костромской губернии, славящейся отличными породами (!) гончих, происшедшими от английских и польских собак, предпочтительно разводили прежде белых" (!?).
Почти одновременно с поляком Реуттом, ничего не смыслившим в русской псовой охоте и русских собаках, некто В. О. писал*: "Костромская губерния всегда славилась как охотниками, так и породами их собак. Гончие идут от английских собак, выписанных очень давно богатым помещиком Салтыковым..." (вероятно, графом).
* (В. О. "Рассказ о псовой охоте" - "Журнал коннозав. и охоты", 1843, II, 134-160. Васьков в своих "Записках ружейного охотника Костромской губернии" ("Журн. охоты" Мина, 1858, сентябрь, стр. 117-118) говорит: "В былое время Костромская губерния славилась породою хороших гончих собак. Много богатых помещиков жили в деревнях и держали большие псовые охоты; даже татары держали большие стаи гончих".)
Надо полагать, что упомянутою выше статьею своею А. С. Хомяков, восставая против охватившей всех охотников англомании, хотел также восстановить костромскую породу в своих правах на чистокровность. Эта отповедь Хомякова, однако, не помешала его современнику С. М. Глебову, которого можно назвать основателем парфорсной охоты в России, в доказательство преимуществ англо-русских гончих писать в 1876 году: "Знаменитые наши костромские собаки были собаки Павлова и Зюзина, и эти собаки были выведены тоже от английских, как сказано (?) в журнале "Коннозаводства и охоты" за первые годы"*. И теперь еще многие охотники, веря авторитету С. М. Глебова, забывшего, что читалось им тридцать лет назад, считают костромских гончих происходящими от английских.
* (С. М. Глебов. "Записки старого охотника". - "Журн. охоты" Импер. общ. охоты, 1876, XI, 42.)
Следует заметить, что все эти охотники судили о костромских гончих по виденным ими разнотипным и разношерстным вымескам, слывшим в псовых охотах центральных губерний за костромских, потому что они были действительно привезены из Костромской губернии или достоверно происходили от таковых, приобретаемых у татар, причем, конечно, умалчивалось, что эти татары были простые мещане-барышники, иногда вовсе не охотники. П. М. Губин говорит, что еще в 30-х и 40-х годах помещики Тамбовской губернии продолжали посылать в Костромскую губернию "к татарам" за покупкою целых стай выгоненных гончих, причем, наприм., П. Е. Мосолов никогда не держал стаю более двух осеней и ему постоянно приводили новые стаи из Костромы. Недурная иллюстрация небрежности, с которою относились к гончим наши отцы и деды!
Совершенно верно, что еще в начале текущего столетия костромские охотники-помещики, увлекшись красивою наружностью и культурным нравом западных гончих, начали (по примеру Салтыкова) подмешивать к местной породе кровь английских и польских гончих. Английские парфорсные собаки, удивлявшие паратостью, как сказано, появились у нас целыми стаями в царствование Анны Иоанновны, во времена бироновщины*; польские гончие начали распространяться после войны с конфедератами**, но главная масса иноземных собак, преимущественно польских, была приведена в Россию после наполеоновских войн. Так как местом ссылки польских конфедератов служили Костромская, Ярославская и Вологодская губернии, то для нас становится совершенно понятным, каким образом могли очутиться здесь гончие св. Губерта, о которых говорит А. С. Хомяков: "Нашим охотникам не мешает тоже знать, что в Костромской и Вологодской губ. еще недавно (тому не более 20 лет)*** были целые стаи, которыми в старину очень дорожили на западе, но которые там давно перевелись, именно собак из породы св. Губерта..." Известно, что тяжелые польские гончие более всех других гончих, даже блоудхоундов, сохранили тип сан-губеров.
* (...во времена бироновщины... - См. прим. выше.)
** (...в конце прошлого столетия, когда конфедераты... - Члены временного политического союза вооруженной шляхты реакционной Тарговицкой конфедерации (1792 г.), содействовали второму разделу Польши (1793 г.).)
*** (Т. е. в двадцатых годах.)
Парфорсные гончие Салтыкова и пешие польские конфедератов и были главною причиной смешения костромичей и путаницы понятий русских охотников XIX века об этой знаменитой породе. От скрещивания английских и польских гончих с костромскими произошли те якобы разновидности костромских гончих, о которых говорит г. Ауербах*. В первой половине текущего столетия в Костромской губернии наибольшею известностью пользовались стаи Мустафина, Павлова и Зюзина, в меньшей степени собаки А. А. Волкова и Кашперова (уже в Любимском у. Ярославской губернии).
* ("Из недавнего прошлого". - "Природа и охота", 1885, X.)
Из описаний г. Ауербаха видно, что в конце шестидесятых годов гончие Мустафина или, вернее, последние их представители, уцелевшие у наследников Сухотина*, который вел много лет гончих от кровных мустафинок, почему собаки стали мельчать, были не особенно велики, но на отличных ногах, с сильно развитыми черными мясами (портками) и грудью, с сухой головой, правильными гонами и были очень однотипны и красивы, очень полазисты, позывисты и дружны, красно-пегой масти с ярко-желтыми подпалинами; они имели глухие голоса безо всякого залива, как бы с отрубом, плохо слышные; они не гоняли (?) по волку, но безукоризненно работали по лисе и зайцу. Отсюда несомненно, что эти гончие произошли от смешения английских гончих с костромскими, именно от салтыковских, и что они имели мало общего с прежними мустафинскими, с которыми в конце прошлого столетия охотились на медведей**.
* (Ауербах полагал, что еще в 80-х годах эти гончие велись у них, в родовом имении Сухотина с. Богданове (в 18 верстах от Костромы, вверх по Волге).)
** (В. О. "Рассказ о псовой охоте". - "Журн. конноз. и охоты", 1843, II.)
Павловские гончие, по словам того же г. Ауербаха, были собаки очень крупные, необыкновенно ладные, черные с серым подшерстком, в малых красных подпалинах на бровях и груди; они отличались необыкновенною силой, полазистостью, злобой и паратостью; голоса имели чрезвычайно звучные, хотя без особенного залива: они как бы плакали. Далее Ауербах описывает черного выжлеца в красных подпалинах чисто павловских собак - рослого, на сухих ногах, с замечательно сухой головой, с умными черными глазами навыкате, который обладал голосом "с таким страшным заливом, что подчас жутко становилось, а когда гнал по-зрячему, то буквально орал, как будто его драли в три арапника". Васьков говорит, что Павлов раздавал гончих щенят для выкормки своим крепостным (именно новобрачным); этим избегалось развитие чумы, неизбежной при псарном содержании, и развивалось чутье собак и верность в гоньбе. "Осенью по первым порошам (?) от крестьян собак отбирали и соединяли в стаю. Приездка их была трудна, но зато стаи выходили дивные"*.
* ("Журн. охоты" Мина, 1858, IX.)
Н. П. Кишенский, замечая совершенно верно, что павловские гончие были мешаные и уже утратили тип костромских, однако ошибается, говоря далее, что это произошло потому, что владелец их увлекся старинными русскими гончими, которых неоднократно скрещивал со своими костромскими. Вероятнее предположить, что павловские гончие произошли от очень удачного скрещивания польских черно-подпалых гончих с костромскими. Во всяком случае, сомнительно, чтобы павловские гончие произошли, подобно мустафинским, от помеси костромских с английскими, как полагает г. Н. Соколов*.
* ("Русск. охотник", 1891 г., стр. 783.)
Н. П. Кишенский на основании многочисленных расспросов старых охотников полагает, что уже в тридцатых годах в Костромской губернии было только четыре стаи кровных костромских; остальные стаи были только мешаные. Хотя он не поименовывает владельцев, но в числе кровных стай он, очевидно, разумел и знаменитых гончих А. И. Зюзина, который завел свою стаю от гончих Арслан-Алея с небольшою примесью не менее кровных мустафинских (старинных, т. е. до смешения их с английскими). По словам Ауербаха, зюзинские гончие были крупного роста, страшно злобны и параты и отличались необыкновенными голосами, подобными реву с завыванием, увековеченным Некрасовым в поэме "Псовая охота" ("Заревели зюзенята, запищали кашперята")*.
* (...в поэме "Псовая охота" ("Заревели зюзенята, запищали кашкерята"). - Из контекста получается, будто последняя фраза является цитатой из поэмы Н. А. Некрасова "Псовая охота". Однако ничего похожего (и по размеру) в поэме Некрасова нет.)
Наоборот, кашперовские гончие отличались тонкими, пискливыми голосами и, вероятно, происходили, согласно мнению г. Н. Соколова*, от смешения костромских с польскими (паратыми?). Едва ли не к зюзинским гончим или к тому же типу настоящих костромичей принадлежали гончие Рославлева в Саратове, из-под которых струнили волков, даже матерых**.
* (Кашперовские гончие, по словам г. Соколова, велись до последнего времени у генерала Железнова, который в середине 80-х годов переселился из Костромы в Вятку.)
** (Рославлевские гончие пользовались в Саратовской губ. и соседних такою славою, что когда после смерти владельца (в 60-х годах) два смычка достались его любовнице, то она долгое время жила только продажею щенков.)
Кроме кашперовских в Ярославской губернии славились (в сороковых годах) как по своей съездке, паратости и верности гона, так и по порядку, в котором содержались, гончие А. А. Волкова, также ратаевские гончие*.
* (Ратаевская охота, как видно из объявления в "Московских ведомостях", продавалась в составе 17 смычков и 20 борзых в 1852 году (см. № 143 "Моск. вед.").)
В 50-х годах пользовались известностью костромские или, вернее, близкие к ним гончие Строева и Полторацкого*, а затем Н. А. Баньковского и Назимова в Тверской губ., Гурьева, Мусина-Пушкина, Бурцева - во Владимирской. Некоторые стаи Рязанской, Тамбовской и Тульской** губерний также состояли из гончих с преобладанием костромской крови.
* (По словам Я. Байкова; по Кишенскому, у Полторацкого были сначала старинные русские гончие. Охота Полторацкого в полном составе была куплена Н. А. Баньковским, от которого гончие перешли к Назимову и уведены были этим последним в Виленскую губ., где, по слухам, стая эта существует и по сие время. Брат покойного Н. А. Баньковского, вновь заводя гончих, приобрел у Назимова типичного костромского выжлеца, замечательного гонца по кличке Варило, от которого и развел своих гончих от двух сук - одной польской и одной англо-русской пегой суки Канарейки, купленных в псовой охоте генерала Тумановского. К. М<ошнин>.)
** (Тульская губ. больше всех подвергалась влиянию англоманства, несомненно, при участии парфорсной охоты С. М. Глебова, и здесь раньше и полнее всех утратился в гончих тип восточной собаки. Значительно больше сохрани