Русские легавые

Под общим названием русских легавых известны у нас различные вымески французских, частию немецких легавых с прежними маркловками, обыкновенно с более или менее значительною примесью крови пойнтеров. Собственно говоря, русских легавых как породы не существует, хотя она давно должна была и могла быть. В конце 70-х годов уже вырабатывался тип русской легавой - серо-крапчатой в подпалинах, со сложением грубого пойнтера, но увлечение передовых охотников английскими собаками, смерть некоторых старинных любителей легавых и пренебрежение, оказываемое всему этому отделу на выставках, сбили с толку охотников, остававшихся верными своим легашам. Лишенные руководящей идеи, не зная, к чему им стремиться и чего держаться, они продолжают и поныне скрещивать зря самых разнородных гладкошерстных собак, не имеющих между собою ничего общего, кроме масти, на которую обращалось наибольшее внимание.

Тем не менее материал для образования породы русской легавой имеется, и притом очень хороший. Нужен только авторитетный и знающий охотник, обладающий настойчивостью, который бы выяснил себе во всех подробностях идеал туземной легавой со всеми требующимися наружными и внутренними качествами, затем, выбрав подходящих к этому идеалу производителей, строго выбраковывал всех их потомков, не подходящих к желаемому типу. Далее мы рассмотрим, какие требования должны быть предъявлены к этой будущей русской легавой и имеется ли действительно потребность в такой местной породе, а теперь обратимся к истории гладкошерстных легавых в России.

По-видимому, гладкошерстные легавые проникли к нам не более 150 лет назад, так как, несомненно, до них употреблялись для охоты длинношерстные - шпанки, польки, а также пуделя, наконец, ищейки - помесь гончих с длинношерстными и лайками; при этом с пуделями, отчасти шпанками и польками, охотились на водяную дичь, а ищейки употреблялись при соколиной, в особенности ястребиной охоте. Название "легавая", как уже было указано во введении, упоминается в самой старинной русской охотничьей книге: "Разговор пустынника и лесолюба о предметах, касающихся охоты, сочинения Логина Краузольда" (1766): "Сей род собак отчасти содержит белую шерсть, с черными, кофейными или же багряными пятнами..." Затем идет наставление "О тресовке, или о обучении, легавых собак".

В "Совершенном егере" (1779) перечисляются девять родов легавых, в том числе из короткошерстных: большие легавые собаки (немецкие?), "которые бывают станом длинны, толстоноги, головасты; чутье, или нос, у них толстое и уши длинные, шерстью обыкновенно белые, багряно-черно-пегие или в крапинах". Испанские большие собаки, "оные во всем к первому роду сходны, только их гораздо (?) больше и имеют раздвоенное чутье, почему и двуносыми называются". Кроме того, здесь говорится о каких-то английских собаках, "кои ростом бывают невелики, станом продолговаты (!) и тонки, головы имеют не мясистые и чутье тонкое, шерсть на них самая малая, ноги несколько тонки и низки, а уши у них столь долги, что у породной собаки пальцами двумя и тремя длиннее носа. Сей род есть самый лучший из всех легавых, как для великого понятия в науке, так и для легкости, проворства и острого чутья; они ж почитаются за самых неистомчивых. Шерстью бывают разные, а больше багряно-пегие в крапинах..." Что это была за порода - неизвестно, так как коротконогих и длинноухих гладкошерстных легавых собак не бывало ни в Англии, ни во всей Западной Европе; всего более по описанию подходит она к таксам. Судя по тому, что в книге упоминаются только французские длинношерстные собаки, надо полагать, что французские браки были в эти времена еще неизвестны.

В "Книге для охотников" (1814) кроме испанских, немецких легавых и английских "длинных, имеющих гладкую шерсть и длинные уши", перечисляются также французские "большего и меньшего рода, очень красивые собаки, которые чаще других выходят в барсовинах (серо-крапчатые?), понятны к учению и имеют хорошее чутье, но сложения несколько слабого и не могут выносить больших трудов..." Отсюда можно заключить, что французские легавые появились в России не ранее конца прошлого столетия, вероятно с эмигрантами.

В охотничьих книгах, выходивших после левшинской "Книги для охотников" до 50-х годов, о легавых встречаются только перепечатки последнего сочинения и "Совершенного егеря". Между тем, за этот 35-летний промежуток времени у русских охотников перебывало немало различных пород гладкошерстных легавых, из которых многие успели даже совершенно исчезнуть. С 1815 года по окончании наполеоновских войн начинается преобладание французских браков двух или трех пород, о которых мы упоминали выше (см. французские легавые); от них и старинных немецких брылястых и лопоухих собак были отведены так называемые пушкинские и офицерские легавые; позднее от соединения французских и английских более легкие орловские и дмитровские легавые, имевшие только ограниченное распространение и скоро сменившиеся собаками с еще более быстрым поиском - маркловскими и курляндскими. К пятидесятым годам все эти, в сущности зачаточные, породы русских легавых, так сказать, растворились, растаяли в массе бестолковых помесей и оставались только нечистокровные французские браки, которые с 60-х годов начинают быстро заменяться пойнтерами. Основский в своей книге (1852) говорит о пушкинских легавых как о собаках "некогда столь славных, но давно (?) уже не существующих"; кровные же маркловки, по его мнению, исчезли с 1843 года.

Единственные, притом довольно обстоятельные сведения о старинных породах русских легавых мы встречаем у Квасникова в его большой статье, помещенной в журнале "Природа и охота" за 1878 год. Кроме немецких, испанских двуносых, трех пород французских легавых, о которых мы говорили выше, он описывает еще следующих гладкошерстных:

Русская легавая. "Длинная, среднего роста, широких ладов, ноги толстые, лоб плоский, рыло длинное и тупое, глаз довольно большой и зеленоватый, толстое ухо средней длины и лопухом, хвост длинный и толстый, шерсть гладкая, густая, цветом серая, с буроватыми отметинами... Они любили воду, хорошо плавали и мастерски ловили живьем утят, почему и были названы утятницами, называли их также русскими ищейными и употребляли большею частию при охоте с ястребом за перепелами". Это те самые ищейки, о которых говорит еще Левшин в "Книге для охотников" как о неублюдках¹, которые, вероятно, произошли от скрещивания немецкой легавой или даже ищейки с старинными русскими пешими и короткоухими гончими.

¹ (В том смысле, что они не были ублюдены, что их не могли ублюсти от смешения. Теперь обыкновенно ублюдками называют, наоборот, вымесков. На эту неправильность терминологии указывал также покойный Мачеварианов)

Пушкинская. "Большого роста, широкая и длинная, не очень мясистая, голова тяжелая, лоб крутой, глаз большой с отвалом (век), рыло не длинное и тупое, губы и подбородок отвислые, уши, поставленные низко, очень длинны и очень мягки; ноги высокие, толстые, хвост тонкий (?) и правильный, шерсть короткая, цветом белая или светло-крапчатая, иногда с кофейными отметинами. Собаки эти назывались пушкинскими, потому что были отведены г. Пушкиным от соединения, я полагаю, немецких легавых с французскими пегими. Искали они довольно проворно, чистым верхом, были послушны и неутомимы, по птице прихватывали очень далеко, авансировали нарядно, стояли крепко и птицу подавали превосходно, но долго не принимались за дело..." По мнению С. В. Пенского, пушкинские легавые были просто немецкие, так как они очень походили на виденный им рисунок конца прошлого столетия художника Пфафа; но из описания Квасникова видно, что в них была примесь более легкой породы. В 20-х и 30-х годах пушкинская порода была весьма распространена во всей России и пользовалась большою славою. Отродье пушкинских собак с примесью меделянок было известно под названием карабановских и держалось в Москве до 70-х годов, хотя собаки эти были гораздо тяжелее и не имели чутья.

Офицерская. Произошла вероятно, от соединения немецких легавых с французскими (быть может, с примесью гончей). "Большого роста, на высоких и толстых ногах, не сухая, но и не мясистая, шерсть короткая, крапчатая в кофейных отметинах, голова большая, рыло средней длины, тупое и толстое, уши короткие, тонкие, но не голые, глаза небольшие, отвислых губ и висячего подбородка нет, хвост толстый, обыкновенно до половины отрезывался. Офицерские собаки искали рысью довольно проворно, головы не наклоняли, птицу прихватывали иногда очень далеко, подходили к ней очень осторожно, стояли крепко, подавали недурно, были не очень послушны, но сильны, работали и в жар и в холод одинаково и особенно отличались крепким сложением..." Надо полагать, что собаки эти были приведены офицерами из-за границы по окончании наполеоновских войн.

Орловская. "Большого роста, длинная, высокопередая, круто-ребрая, подбористая, мускулистая и довольно сухая; голова пропорциональная, лоб неширокий, выпуклый, глаза большие, навыкате, рыло не короткое, но тупое, уши тонкие, длинные, вьющиеся в трубку; шея длинная; ноги высокие, толстые и сухие; правило тонкое, упругое и недлинное; шерсть короткая, цветом белая с красными отметинами, иногда вся кофейная. Собаки такие назывались орловскими, потому что отведены были графом (А. Г.) Орловым от смеси пушкинских с французскими и даже английскими. Искали они рысью на кругах, ход их был скорый; вывертывая ногами, как орловские рысаки, они как-то приподнимались передом, беспрестанно возвышая при этом и голову; птицу чуяли очень далеко, авансировали картинно, стояли крепко, подавали очень хорошо, но за дело, как и пушкинские, принимались нескоро". Порода эта не имела большого распространения и известности и скоро исчезла, хотя кровь ее еще долго хранилась в помесях маркловок.

Дмитровская. "Среднего роста, широких ладов, мускулистая, сухая и подбористая, голова правильная, лоб крутой, глаза большие, открытые, рыло недлинное и тупое, уши тонкие, короткие, в трубку, шея короткая, ноги высокие, толстые и сухие, правило (хвост) короткое, тонкое, правильное и упругое, шерсть короткая, но довольно густая, цветом крапчатая с кофейными отметинами... Искали они чистым верхом, проворно, то рысью, то вскачь, были в высшей степени послушны и неутомимы, чутье имели далекое, к птице подходили картинно, стояли крепко, подавали превосходно, но за дело, как и орловские, принимались нескоро". Порода эта называлась дмитровскою, потому что велась в г. Дмитрове Московской губ. Она была еще менее распространена, чем орловская, и исчезла бесследно в сороковых годах. Как видно из описания, она происходила от французских браков, - вероятно, с примесью старинных пойнтеров.

Таким образом, в 20-х годах, одновременно с заменою кремневых ружей пистонными и распространением охоты на красную (болотную) дичь, французские, немецкие и испанские легаши с их медленным поиском и истомчивостью уже не удовлетворяли русских охотников, и все эти бесследно исчезнувшие пушкинские, орловские, дмитровские и офицерские легавые¹ представляли слабые попытки заменить тихоходов, мало пригодных для тяжелой охоты в обширных русских лесах и необозримых топких болотах, более легкими и выносливыми собаками. Неудача этих и последующих попыток легко объясняется теми же причинами: небольшим количеством чистокровных собак, которые были притом в крепких руках, т. е. держались немногими охотниками, ревниво заботившимися о том, чтобы ни у кого не было таких же хороших собак. Случайно попадавшие к посторонним легавые эти по необходимости смешивались с другими, совершенно неподходящими; чистокровные же экземпляры от вынужденного кровосмешения родственных собак с порочными статями и плохими полевыми качествами быстро вырождались и бесследно исчезали в массе разнородных вымесков. Никто из ружейных охотников, по-видимому, не имел даже и тех элементарных сведений о ведении породы, которыми обладали псовые охотники, владевшие обширными псарнями и имевшие полную возможность не стесняться выбором производителей.

¹ (В печати до сих пор не помещались портреты этих исчезнувших пород. Между тем несомненно, что такие портреты карандашом, акварелью, даже масляными красками сохранились в таких родовитых семьях, как графы Шереметевы, Орловы, Зубовы, затем Пушкины, Шепелевы, Киреевские и др. Будем надеяться, что их потомки розыщут изображения любимцев своих предков и сделают Эти портреты общим достоянием)

Рис. 140. Курляндская легавая

Гораздо более обширное распространение, большее значение для русских охотников и наиболее шансов для того, чтобы сделаться чисто русской породой с определенными признаками, имела т. н. маркловская легавая, кровь которой сохраняется до настоящего времени во многих серо-крапчатых собаках с подпалинами. По описанию Квасникова, это была собака "большого роста, широкая, очень сухая, круторебрая и мускулистая, голова треугольником, лоб плоский, глаза навыкате, рыло длинное и острое, ухо короткое, очень тонкое и почти голое, ноги высокие, толстые и сухие, спина с наклоном, прут тонкий и правильный, шерсть короткая, темно-крапчатая, крапины сливные, на щеках, груди и ногах яркие оранжевые подпалины..."

Описание это совершенно верно, но к нему следует добавить, что по причинам, о которых будет сказано ниже, в одном помете маркловок рождались щенки с короткими и довольно длинными ушами, иногда без подпалин, и белыми с кофейными отметинами. Шерсть была чрезвычайно коротка, так что голова и уши под старость казались совершенно голыми.

Откуда же взялись эти маркловки, почему они так называются и что это была за порода?

О происхождении маркловок писалось очень много в "Журнале охоты" за 1876 год, и на основании этих, хотя довольно противоречивых и неполных, данных можно все-таки составить довольно верное представление о том, когда появилась эта порода, кому обязана она своим распространением в Средней России, какие породы были ее вероятными родичами, каким образом она велась московскими охотниками и почему ее постигла почти та же участь, как и предшествовавшие ей породы русских легавых.

Маркловские собаки, по свидетельству Основского, современника знаменитого московского охотника и стрелка Владимира Николаевича Вакселя (которого не следует смешивать с братом его, петербургским охотником Львом Вакселем, автором известной "Карманной охотничьей книги", выдержавшей 4 издания), появились в Москве в начале 20-х годов. А именно некто барон Маркловский, из отставных военных, замечательный стрелок, обладавший, по преданию, необычайно острым зрением, привез из Курляндии пару легавых собак - кобеля Анонса и суку Армиду¹. По одним сведениям, сука в скором времени околела, так что от нее не успели взять помета и, Анонс был повязан с сукою орловской породы Армидою московского оружейника И. Т. Аристова; по другим, от нее был один помет, из которого два щенка достались В. Н. Вакселю; из них Анонс II молодой был повязан с упомянутой Армидой Аристова. Последняя была кофейная или кофейно-пегая легавая орловской породы. Во всяком случае, если не первое, то второе поколение маркловских собак было уже нечистокровным, и в следующих пометах часто выкидывались длинноухие щенки кофейно-пегой масти.

¹ (Неизвестный автор "Справочной егерской книги" (М., 1856) рассказывает следующую легенду о происхождении этих собак: "Когда барон Маркловский был в Курляндии, то там славился в то время своими собаками граф Левенвольд; но как у него нельзя было ни купить, ни выпросить собак этой породы, то Маркловский посредством золотого тельца соблазнил графского егеря и достал кобеля и суку (щенков) этой знаменитой породы и отправил их в Россию, но, на беду, обоз, в котором находились щенки, был застигнут в дороге снеговым ураганом, и люди, и лошади - все погибло, только уцелел каким-то чудом один кобель Анонс, которого барон Маркловский отыскал близ того места, где погиб обоз, в деревне у мужика; впоследствии времени бар. Маркловский повязал этого Анонса с французской сукой Армидой И. Т. Ари...ова, и от сих-то собак и произошла сия знаменитая порода...")

От Вакселя маркловки перешли к другим московским охотникам: И. И. Усачеву, графу Зубову, доктору Васенко, Ланскому. Надо полагать, однако, что маркловки велись одновременно и у самого барона, который около 1826 года поселился¹ в Выксунском заводе знаменитого Шепелева, так что в Нижнегородской и Владимирской губерниях эта порода была довольно распространена почти до 60-х годов. Кроме того, достоверно известно, что маркловки были известны и очень ценились в других внутренних губерниях, например Орловской,² и даже таких отдаленных, как Уфимская и Самарская (по Куроедову); в Петербурге же и в северо-западных губерниях она была известна под названием курляндских легавых, а позднее - курляндских пойнтеров. Эти курляндские пойнтера делились там на две разновидности: крупную, к которой принадлежали т. н. маркловки, и мелкую - желто-пегую, называвшуюся московскими охотниками, в отличие от последних, курляндскими легавыми или просто курляндками.

¹ (Поэтому мнение г. Саламыкова о том, что Выксунские заводы должны считаться родиною маркловок и что они появились здесь ранее, чем в Москве, лишено основания. Точно так же неверны предположения Саламыкова, Квасникова и др., что барон сам вывел породу от соединения французских легавых с английскими гончими, причем Саламыков считает это тем более вероятным, что на огромной псарне Шепелева могли находиться та и другая породы. По преданию, барон вывел породу в 6-м поколении. Вряд ли возможно в такой короткий срок достичь от таких разнородных рас такой крепкой стойки и широкого поиска)

² (По свидетельству д-ра Никитина ("Ж. имп. общ. ох.", 1876, ноябрь, статья "Воспоминания старого охотника"), маркловки были в тридцатых годах у известного орловского охотника Н. В. Киреевского, который имел их, конечно, от В. Н. Вакселя, часто с ним охотившегося. Вероятно, от собак Киреевского происходят маркловки (?) Мордовина, которых видел Д. А. Вилинский в 1859 году)

Если мы хорошенько вникнем в описание статей маркловки и будем рассматривать портрет известного Оскара И. И. Усачева, помещенный в книге Н. А. Основского, то убедимся в том, что старинная маркловка наших дедов на самом деле была не что иное, как нечистокровный пойнтер первоначального, еще не вполне установившегося типа, лишь недавно выведенного скрещиванием двух-трех различных пород. В маркловке, очевидно, соединены признаки борзоватого и остромордого брака Дюпюи или пуатевенского и фоксхоунда. Нам уже известно, что в 1814 году на севере Франции уже появились черные и чернопегие в подпалинах пойнтера, которые, конечно, не могли не оказать влияния на туземную породу. Нам известно также, что в самой Англии до 70-х годов нередки были настоящие пойнтера современного типа серо-крапчатой масти в подпалинах. Таков был известный почти идеально сложенный Special Торп-Бартрама, взявший 16 призов (см. рис. 146). Прежде по весьма понятным причинам эта серо-крапчатая масть и подпалины могли встречаться гораздо чаще, так как первая вообще характеристична для легавой, вторая для гончей, т. е. для обеих пород, послуживших основанием для новой расы.

Рис. 141. Зорька, легавая Саранева

Во всяком случае, трудно предположить, чтобы курляндские бароны по известной поговорке возымели фантазию - додумались до самостоятельного скрещивания легавых с гончими, даже чтобы они имели достаточный и надлежащий материал для вывода новой породы. Гораздо естественнее и проще объяснить появление курляндских пойнтеров тем, что бароны вывезли в начале этого столетия из Англии серо-крапчатых пойнтеров с подпалинами или после 1815 года добыли во Франции французских пойнтеров - помесь браков Дюпюи с черными пойнтерами; наконец, что в Курляндию были доставлены только черные и черно-пегие с подпалинами пойнтера, от которых с французскими легавыми легкого типа и была выведена новая порода, получившая название курляндских пойнтеров.

Всего проще первое объяснение, но за второе говорит упомянутый выше (см. разновидности французских легавых) факт, что в Нормандии еще недавно существовала отдельная порода, или разновидность, серо-крапчатых собак с подпалинами, легкого склада, будто бы замечательно похожая на наших маркловок. Третье предположение основано на том, что до 60-х годов в северо-западных губерниях - Ковенской и др. - под названием курляндских пойнтеров были известны кофейно-пегие, чернопегие (и черные) легавые в подпалинах. Г. Вилинский упоминает о белозоровских пойнтерах родом из Курляндии этих мастей, и описание их признаков не оставляет сомнения, что это были те же маркловки: "Рослые, сухие собаки с прекрасно развитой головой, умными темными глазами, уши тонкие, в трубку; лады корпуса пропорциональны; ноги прямые, жилистые; прут длинный, тонкий, высоко поставленный, когда собака на свободном ходу; на поиске собака несет прут параллельно земле, а на стойке конец его загибает немного вниз, лапы же не поднимает".

Точно так же нет ничего невозможного в том, что курляндские пойнтера, родичи наших маркловок, были известны и в Финляндии, где назывались, в свою очередь, финляндскими. Отчего не допустить, что пойнтера попали одновременно в Остзейский край и в Финляндию, отделенную только заливом, особенно если принять в соображение, что легенда о маркловках говорит, что они были украдены в Курляндии, у графа Левенвольда, несомненно, шведа по происхождению. Но покойный И. И. Сарачев, видевший родоначальников маркловок в финляндских пойнтерах, на основании виденных им собак финляндского происхождения, грубо ошибается: финляндские пойнтера подполковника Грена, виденные им в 1864 году, с настоящею маркловкою, кроме масти, имели очень мало общего; это указывает их прилобистость, щипец с горбинкою и широкое ухо. Два последние признака характеризуют немецких легавых.

Если мы обратимся к внутренним и полевым качествам маркловок, то увидим, что они имели достоинства и недостатки, общие всем пойнтерам, только недостатки эти по молодости расы были еще резче выражены. "Маркловские собаки, - говорит Квасников, - искали проворно, чистым верхом, были очень чутьисты и неутомимы, стояли очень крепко, поиск их был очарователен, все движения их были до того энергичны и грациозны, что приводили всех в восторг..." Ооновский тоже упоминает об их быстром, раскидистом (т. е. широком) иске (поиске), необыкновенной силе (т. е. выносливости), так что можно было ходить с собакой каждый день в течение месяца, и верном верхнем и длинном (т. е. дальнем) чутье; затем он прибавляет, что "по большей части собаки были послушливы (послушны, вежливы)".

Рис. 142. Голова Красотки, легавой Энгельмейера

Недостатки маркловок были, однако, весьма существенны. "Они, - продолжает Квасников, - долго не принимались за дело; иногда ходили сзади года по два, не обращая никакого внимания на дичь; принявшись за иск, долго и сильно гоняли, зайца провожали с лаем, боялись росы и дождя, после которого отказывались искать даже в самый жаркий июльский день, боялись слепней и комаров, от нападения которых нередко ложились под куст; были злобны и страшно мяли дичь; впоследствии, как происходившие от соединения брата с сестрою и отца с дочерью, сделались болезненными, так что мокрецы, оспа и парши считались необходимою принадлежностью чистокровных маркловских собак..."

Очевидно, маркловки оказались слишком нежными для нашего сурового климата и имели еще чересчур много гончей крови. Но вырождение и исчезновение их главным образом следует приписать наследственным паршам и другим болезням. В 1831 году из чистых маркловских собак оставался только один Оскар доктора Н. А. Васенко, так что всех сук вязали с этим кобелем, а он был в паршах. Последнею знаменитою маркловкою был Баярд, сын этого Оскара, купленный у Л. Н. Вакселя графом П. Н. Зубовым за 1500 р. (ассигн.). Почти все щенки, взятые от Баярда, гибли от паршей, не достигнув годовалого возраста.

Таким образом, уже в 40-х годах в Москве не было вполне чистокровных маркловок, порода, видимо, вырождалась, и оставшиеся редкие представители ее не представляли ничего заманчивого. Поэтому самые передовые и богатые охотники, как Ваксель и граф Зубов, первые бросили их и перешли сначала к близко сродным им курляндским легавым, а затем к настоящим пойнтерам и сеттерам.

Курляндские пойнтера в общем походили на маркловок, но были меньше ростом и крутолобы, так что, весьма вероятно, произошли от позднейших скрещиваний настоящих пойнтеров с крутолобыми старинными французскими. Ксеркс и Фанни, выписанные Вакселем из Петербурга в 1840 году, были, по описанию Квасникова, собаки "очень небольшого роста, сухие, высокопередые, на высоких, толстых и сухих ногах, круторебрые, с подобранным животом и вполне (?) развитым задом, с тонким, правильным и упругим хвостом, с крутолобою и тупорылою сухою головою, с очень большими глазами и с короткими и очень тонкими ушами, шерсть короткая, белая с редкими кофейными или желтыми отметинами. Ксеркс и Фанни искали верхом и чрезвычайно быстро, были послушны и неутомимы, по птице стояли крепко, птицу подавали хорошо, но очень дальнего чутья не имели; разведенные от них собаки принимались за дело почти с первого выхода, ни одной из них не выходило плохой, но дальнего чутья ни в одной не замечалось..."

Л. Н. Ваксель добавляет к этому в своем "Руководстве" (4-е издание "Карманной книжки"), что курляндские легавые "среднего роста, поджары, прекрасной короткошерстной рубашки, несколько головасты, с длинным рылом; чутье (нос) у них светло-желтое, небольшие светлого цвета глаза, небольшие уши в трубку, прямые ноги и хвост серпом, не очень тонкий. Курляндские собаки добронравны, неутомимы, с хорошим чутьем и с мертвою стойкой, но у всех потяжка (подход к птице) утомительная; они едва подвигаются и беспрестанно замирают". С. В. Пенский говорит, что курляндские легавые немного напоминали сен-жерменских браков, но имели более сильное телосложение и очень толстый (?) хвост¹.

¹ (Венцеславский в своей "Птичьей, или егерьской, охоте" не отличает курляндских от маркловских легавых и говорит, что они бывают с подпалинами, или крапчатой рубашки, или другой; если же белой, то по большей части с желтыми пятнами на спине или боках)

Несмотря на все свои достоинства, курляндки очень скоро перевелись, как в Москве, так и в Петербурге, отчасти вследствие скрещиваний с французскими легавыми, отчасти потому, что в 50-х годах появились в России настоящие, выписанные из Англии пойнтера.

В то время как передовые охотники заводили себе пойнтеров и сеттеров, другие, более консервативные, продолжали держаться маркловок, но уже с более или менее значительною примесью французских, изредка немецких легавых. Эти скрещивания давали менее нежных и болезненных собак, но со сравнительно заурядными полевыми качествами - чутьем и поиском. К таким нечистокровным французским маркловкам принадлежат так называемые ростокинские, самаринские и, наконец, сарачевские маркловки, наиболее известные. Позднее, в начале 70-х годов, стали прибавлять к этим полумаркловкам кровь пойнтера, преимущественно кофейно-пегого, который, как и следовало ожидать, значительно улучшил лады, чутье и поиск. Из этих последних, так называемых пойнтеро-маркловок, особенного внимания заслуживали куцые легавые доктора А. Ф. Ефимова, происходившие от смешения браков Бурбоне с маркловскими и затем пойнтерами. Сарачевские и ефимовские маркловки изредка встречаются до сих пор, хотя уже ведутся без всякого знания дела, и не только не улучшаются и не упрочивают своих отличительных признаков, но все более и более обезличиваются в массе помесей. Между тем эти две разновидности, особенно последняя, могли бы послужить к образованию отдельной породы русской гладкошерстной легавой, которая в большинстве случаев могла бы заменить пойнтера.

Сарачевские маркловки, с точки зрения собаковода, имели полное право называться породою, так как они велись владельцем в течение 25 лет в чистоте, именно с 1856 года. Собаки Сарачева происходят от чистокровного кобеля Тюльпана, дочери Тюльпана - полукровной Астры, принадлежавших Ланскому-отцу, сестры Тюльпана - Весты и кобеля ростокинской породы, т. е. тоже нечистокровной маркловки, - Медора. Потомки Зорки и Трезора имеют между собой много общего, но гораздо более похожи на прежних ростокинских, чем на настоящих маркловок, что видно из сравнения рисунков. Сарачевские легавые жидкого и слабого сложения, с растянутой колодкой, вздернуты на ногах, голова у них относительно мала, чутье и поиск их, сколько известно, были весьма посредственны, и в этом отношении они уступали многим французским. Не имея ни красоты, ни полевых достоинств, сарачевские маркловки никогда не пользовались славой и после смерти владельца (в 1884 году?) оконча